Веселый кладезь смешных и грязных...
В детстве я был антисемитом. Да и странно было бы, если бы я им не был. Не в том смысле, что всякий здравомыслящий и уважающий себя человек неизбежно должен им быть, а просто антисемитизм, несмотря на усердно декларируемую тогда идею, что все люди — братья, был везде — и в школе и на улице. И как-то это всё легко уживалось — интернационализм и общее неприятие одной отдельно взятой нации. Тем более газеты не уставали сокрушаться о том, что где-то, на каком-то Ближнем Востоке злые евреи постоянно обижают арабов. Так вот, интернационализм и антисемитизм не просто мирно уживались у нас тогда (говорю о своём маленьком городе, может, в других всё было иначе), а дополняли друг друга и подтверждали необходимость каждого из них. Исключение из правила, коим было недопущение в общее братство евреев, лишь доказывало чистоту и справедливость интернациональных взглядов.
Стоите вы, к примеру, в компании одноклассников где-нибудь за школой, покуриваете, травите анекдоты и обсуждаете их героев — людей глубоко несимпатичных. И вот тут-то и расцветает махровым цветом самый что ни на есть гуманный интернационализм — собеседники, будучи не причастными к той нации, о которой столько нехорошего услышано, чувствуют себя ещё ближе друг к другу, ещё одухотворённее и чище, несмотря на разность цвета кожи и разреза глаз. Это великое счастье — быть в компании прекрасных людей, помня при этом, что не все люди так прекрасны.
Я даже думал, как же им не стыдно быть такими плохими, этим самым евреям, зачем они не станут быть лучше? Может быть, они не знают, что их не любят?
Со временем — и довольно скоро — я, к сожалению, лишился этой чудесной особенности мировоззрения — антисемитизма, что конечно, сильно сказалось на качестве моей жизни. Теперь вместо того, чтобы выискивать виноватого в окне, вынужден был искать его в зеркале, что плохо отражалось на самоуважении. А ведь раньше ни окна, ни зеркала не требовалось — одно лишь знание того, что где-то есть евреи, а ты не такой, грело душу.
Произошло это довольно рано — в третьем или четвёртом классе. Первого сентября был ленинский урок и учительница, рассказывая о вехах великой биографии, добралась и до покушения на вождя. Замершие от чудовищного злодеяния ученики, слушали её с ужасом — это до каких же глубин должен был пасть человек, чтобы поднять руку на самое святое, что у нас было?! И одна девочка, силясь представить себе это чудовище, спросила учительницу:
— А кто она такая была, эта Каплан?
Я подумал, что сейчас последуют факты из биографии неведомой мне Каплан, наглядно рисующие весь путь её падения, но учительница, понизив голос, обрисовала преступницу гениально лаконично:
— Вы знаете, дети, я думаю — еврейка.
Этого, конечно, было достаточно, к чему ещё какие-то аргументы и объяснения. И сама её интимная интонация — как-то она это очень тепло, очень по-свойски сказала — была очень приятна от сознания, что мы с ней в одной общности, в одной компании, что мы понимаем, о чём речь.
Но вдруг я заметил, что мальчик за соседней партой как-то напрягся. Это было странно, потому, что он всегда говорил, что он таджик. Может быть, поэтому один только я и заметил перемену в его настроении. Вообще, надо сказать, что это был довольно неприятный тип, объяснение чему теперь я и нашёл.
Но мне вдруг стало жалко его. Вот минуту назад он, нарядный, счастливый слушал вместе со всеми учительницу и был частью класса, частью нас и вдруг всё так переменилось. Да ведь он не виноват, что Каплан стреляла в Ленина! Я сам видел минутой раннее, что он переживал вместе со всеми, когда рассказывалось об этом покушении.
В общем, это был первый удар по моему, незыблемому, как мне казалось мировоззрению. Нет, не в одночасье я ушёл от той своей веры. Это происходило постепенно, но из школы я уже вышел если не юдофилом, то уж никак не юдофобом.
А потом, уже учась в институте, я как-то с удивлением обнаружил, что едва ли не половина моих знакомых и друзей — евреи. Это для меня явилось удивительным открытием, потому что никак не соответствовало пропорции в национальном составе страны. Люди, которые не имели возможности, как я, в детстве заметить, как расстроился таджикский мальчик, могут сказать озарённо:
— Эге, да тут нужно покопаться — сам-то ты кто?
С достоверностью ручаться не могу, но сомневаюсь, что в тех аулах, выходцами откуда мои родители, где и по-русски то мало кто понимал, хотя бы проездом мог попасть еврей. Но если это будет кому-то приятно — могут значить меня и под этой нацией. Как и под любой другой.
Да, я хотел вернуться к тому, как удивился, обнаружив, что едва ли не половина моих друзей оказались евреями. А ведь цифра эта неточная, если посчитать ещё и тех, чьи родители по известным причинам когда-то поменяли нацию и фамилию! Тогда получается совсем странная штука. Доводилось мне слышать не однажды, что в каждом русском, если копнуть, татарина найдёшь. А тут ещё… Неужели русские — это люди, которые пытаются выдать себя не за тех, кем на самом деле являются? Во всяком случае, глядя на список людей, активно настроенных на национально-патриотическую волну, такие мысли неизбежно посещают.
А ещё в институте я столкнулся с доказательством, что антисемитизм — это не была особенность одного только моего города, где я вырос. Стою я как-то с однокурсницами еврейками, и тут к нам подходит другая однокурсница, из русской глубинки. И вот мы треплемся о том, о сём, и вдруг эта девочка признаётся, что вплоть до самого окончания школы даже не знала, что евреи — это нация такая. Думала, что этим словом просто называют плохих людей.

@темы: антисемитизм